Однажды преподобный Паисий Афонский, как он сам рассказывал, уединившись в тишине своей отшельнической кельи, исполнял монашеское правило. В тишине и уединении сердце было настроено на тихую, мирную, внимательную молитву. В какой-то момент душа преподобного стала мягко переходить в состояние созерцания, и он увидел Нетварный Свет, который заполнил собой всё пространство кельи и самого Паисия. Он, этот Свет, заполнял собой, пронизывал всё пространство и самого преподобного, наполняя всё его существо миром и неэкзальтированным, тихим блаженством, которое приводило святого в состояние кротости и смирения. Сколько длилось это состояние созерцания Нетварного Света Божия, отец Паисий не мог сказать. После посещения благодати он стал приходить понемногу в себя, присел на стул. Взял со стола стакан с водой и попил, потом через время что-то скушал… и заплакал. Заплакал от того, что буквально некоторое время назад он был весь пронизан неземной благодатью и вдруг, только ещё она отошла, как он потянулся к таким простым, земным вещам, как ястие и питие.
Преподобный после опыта посещения Духом Святым пережил очень остро и больно своё человечество, которое требует своего.
«Я, прах и пепел, – рассуждал отец Паисий, – должен был после встречи с Господом забыть не только о еде, но и о самом себе. Ну, какой я всё же ещё земной…»
Посещение Божие бедного человека всегда сопровождается чувством своего недостоинства и глубокого покаяния, в отличие от прелестных бесовских состояний, которые искушают подвижника мнением о себе, о своем достоинстве. Приводя этот пример, хочу остановиться на другом моменте, а именно на том, что и преподобный Паисий, и все великие отцы Церкви отмечали то, что во время прихода обильной благодати в состоянии созерцания всегда теряли счёт времени или, лучше сказать, выходили из времени. Соединяясь с Господом, в состоянии обо́жения они входили в Его свойства, одним из которых является пребывание вне времени. Ныне и присно, и во веки веков неизменно. Сколько человек пребывает в исступлении – может, день, может быть, пять минут, он не понимает. У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день.
Почему я останавливаю ваше внимание на этой теме? Хочется разрешить недоумение, которое присутствует в нашем духовном пространстве. Это непонимание того, почему, вопреки русской монашеской практике, в греческих монастырях и, в частности, на Святой Горе Афон, присутствует традиция быстрого чтения, произношения молитвы Иисусовой. Ни в коем случае не имею желания строить разговор апологетически, как спор. Просто пытаюсь поделиться некоторыми доводами. И в первую очередь, хочу начать с самого простого – у них есть результат, который мы констатируем как факт. Он есть и очень хороший. Этот результат оправдывает средства. На Афоне желающим научиться Иисусовой молитве дают заповедь – творить её как можно больше. Сначала просто устно, немного утомляя новоначального монаха послушаниями для того, чтобы не было сил и времени на рассуждения, мечтания. Просто, сухо, много, без богословия и высокоумия.
В это время преследуются две цели. Во-первых, говоря её максимально много, в будущем даже непрестанно, мы просто ломаем нашу непривычку, которая противоречит новому для нас делу – постоянному произношению молитвы Иисусовой. Мы просто ломаем своё «не хочу». Это похоже на молодого ослика, который хочет бежать вперёд на смену впечатлениям, а его заставляют идти скучно по кругу. Он буянит, брыкается, но потом смирится и мирно пойдет, как надо. Здесь просто нужно перетерпеть, сломать свою непривычку; и когда ум смирится, непривычное постепенно станет привычным, а затем и приятным.
Второй момент, очень важный – держать ум в словах молитвы и думать о молитве. Это совершенно не одно и то же.
В этих двух моментах присутствуют совершенно разные состояния ума. И это закладывается именно здесь, в самом начале практики Иисусовой молитвы. Ум должен быть простым, несложным, я сказал бы, даже сухим, ни в коем случае не нужно позволять ему быть логическим, думающим, размышляющим. Это приводит к прелести.
